Неточные совпадения
Они говорили, что все это вздор, что похищенье губернаторской дочки более
дело гусарское, нежели гражданское, что Чичиков не сделает этого, что бабы врут, что баба что мешок: что
положат, то несет, что главный предмет,
на который нужно обратить внимание, есть мертвые души, которые, впрочем, черт его знает, что значат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное, нехорошее.
— Хорошо;
положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте,
на что же это похоже? Как же оставлять
дело, которое только что началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть
на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался.
Вот почему Петр Петрович
положил, по приезде в Петербург, немедленно разузнать, в чем
дело, и если надо, то
на всякий случай забежать вперед и заискать у «молодых поколений наших».
Раздев, он
положил ее
на постель, накрыл и закутал совсем с головой в одеяло.
И она опустила тут же свою руку,
положила хлеб
на блюдо и, как покорный ребенок, смотрела ему в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово… но не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко-могучее слово того, что видится иной раз во взорах
девы, ниже́ того умиленного чувства, которым объемлется глядящий в такие взоры
девы.
За такое позорное
дело привязали его
на базаре к столбу и
положили возле дубину, чтобы всякий по мере сил своих отвесил ему по удару.
Цыплята не пищали больше, они давно стали пожилыми курами и прятались по курятникам. Книг, присланных Ольгой, он не успел прочесть: как
на сто пятой странице он
положил книгу, обернув переплетом вверх, так она и лежит уже несколько
дней.
— Вы ему извольте
положить прогоны,
на прожиток, сколько понадобится в сутки, а там, по окончании
дела, вознаграждение, по условию. Поедет-с, ничего!
Возвращаяся чрез Клин, я уже не нашел слепого певца. Он за три
дни моего приезда умер. Но платок мой, сказывала мне та, которая ему приносила пирог по праздникам, надел, заболев перед смертию,
на шею, и с ним
положили его во гроб. О! если кто чувствует цену сего платка, тот чувствует и то, что во мне происходило, слушав сие.
Для того же, чтобы теоретически разъяснить всё
дело и окончить сочинение, которое, сообразно мечтаниям Левина, должно было не только произвести переворот в политической экономии, но совершенно уничтожить эту науку и
положить начало новой науке — об отношениях народа к земле, нужно было только съездить за границу и изучить
на месте всё, что там было сделано в этом направлении и найти убедительные доказательства, что всё то, что там сделано, — не то, что нужно.
— Я вот говорю Анне Аркадьевне, — сказал Воркуев, — что если б она
положила хоть одну сотую той энергии
на общее
дело воспитания русских детей, которую она
кладет на эту Англичанку, Анна Аркадьевна сделал бы большое, полезное
дело.
Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым, общим всем секретарям, скромным сознанием своего превосходства пред начальником в знании
дел, подошел с бумагами к Облонскому и стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение. Степан Аркадьич, не дослушав,
положил ласково свою руку
на рукав секретаря.
Всё в том же духе озабоченности, в котором она находилась весь этот
день, Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась в дорогу; своими маленькими ловкими руками она отперла и заперла красный мешочек, достала подушечку,
положила себе
на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась.
Федя, не без удовольствия, поднял
на воздух принужденно улыбавшуюся собаку и
положил ее
на дно телеги.
— Не знаю, — отвечал Бурмин, — не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало
полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул, и проснулся
на другой
день поутру,
на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена.
На другой
день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами.
Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
Наступили удивительные
дни. Все стало необыкновенно приятно, и необыкновенно приятен был сам себе лирически взволнованный человек Клим Самгин. Его одолевало желание говорить с людями как-то по-новому мягко, ласково. Даже с Татьяной Гогиной, антипатичной ему, он не мог уже держаться недружелюбно. Вот она сидит у постели Варвары,
положив ногу
на ногу, покачивая ногой, и задорным голосом говорит о Суслове...
На другой
день утром Самгин читал в местной газете: «Есть основания
полагать, что налет был случаен, не подготовлен, что это просто грабеж».
— По Арбатской площади шел прилично одетый человек и, подходя к стае голубей, споткнулся, упал; голуби разлетелись, подбежали люди,
положили упавшего в пролетку извозчика; полицейский увез его, все разошлись, и снова прилетели голуби. Я видела это и подумала, что он вывихнул ногу, а
на другой
день читаю в газете: скоропостижно скончался.
— Ага! — и этим
положил начало нового трудного
дня. Он проводил гостя в клозет, который имел право
на чин ватерклозета, ибо унитаз промывался водой из бака. Рядом с этим учреждением оказалось не менее культурное — ванна, и вода в ней уже была заботливо согрета.
Два инвалида стали башкирца
раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался
на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и,
положив их себе около шеи, поднял старика
на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.
А
на речке, братья,
на Немиге
Княжью честь в обиду не дают —
День и ночь снопы
кладут на риге,
Не снопы, а головы
кладут.
По временам мы видим берег, вдоль которого идем к северу, потом опять туман скроет его. По ночам иногда слышится визг: кто говорит — сивучата пищат, кто — тюлени. Похоже
на последнее, если только тюлени могут пищать, похоже потому, что
днем иногда они целыми стаями играют у фрегата, выставляя свои головы, гоняясь точно взапуски между собою. Во всяком случае, это водяные, как и сигнальщик Феодоров
полагает.
Адмирал предложил тост: «За успешный ход наших
дел!» Кавадзи, после бокала шампанского и трех рюмок наливки,
положил голову
на стол, пробыл так с минуту, потом отряхнул хмель, как сон от глаз, и быстро спросил: «Когда он будет иметь удовольствие угощать адмирала и нас в последний раз у себя?» — «Когда угодно, лишь бы это не сделало ему много хлопот», — отвечено ему.
В отдыхальне, как мы прозвали комнату, в которую нас повели и через которую мы проходили, уже не было никого: сидящие фигуры убрались вон. Там стояли привезенные с нами кресло и четыре стула. Мы тотчас же и расположились
на них. А кому недостало, те присутствовали тут же, стоя. Нечего и говорить, что я пришел в отдыхальню без башмаков: они остались в приемной зале, куда я должен был сходить за ними. Наконец я
положил их в шляпу, и
дело там и осталось.
«Вам что за
дело?» — «Может быть, что-нибудь насчет стола, находите, что это нехорошо, дорого, так снимите с меня эту обязанность: я ценю ваше доверие, но если я мог возбудить подозрения, недостойные вас и меня, то я готов отказаться…» Он даже встанет,
положит салфетку, но общий хохот опять усадит его
на место.
Мы пока кончили водяное странствие. Сегодня сделали последнюю станцию. Я опять целый
день любовался
на трех станциях природной каменной набережной из плитняка. Ежели б такая была в Петербурге или в другой столице, искусству нечего было бы прибавлять, разве чугунную решетку. Река, разливаясь, оставляет по себе след,
кладя слоями легкие заметки. Особенно хороши эти заметки
на глинистом берегу. Глина крепка, и слои — как ступени: издали весь берег похож
на деревянную лестницу.
Положили было ночью сниматься с якоря, да ветер был противный.
На другой
день тоже. Наконец 4-го августа, часа в четыре утра, я, проснувшись, услышал шум, голоса, свистки и заснул опять. А часов в семь ко мне лукаво заглянул в каюту дед.
Потом стало ворочать его то в одну, то в другую сторону с такой быстротой, что в тридцать минут, по словам рапорта, было сделано им сорок два оборота! Наконец начало бить фрегат, по причине переменной прибыли и убыли воды, об
дно, о свои якоря и
класть то
на один, то
на другой бок. И когда во второй раз
положило — он оставался в этом положении с минуту…
И опять в последний раз умер, и
на девятый
день, в тот самый срок, как царевна приплыла в Японию, ожил в золотой, шелковой куколке. Из куколки вылетела бабочка и
положила яички, а из яичек вывелись черви и повелись в Японии. Черви пять раз засыпают и пять раз оживают.
Так мы их кормили весь
день и очень
на них радовались.
На другое утро, когда мы посмотрели в коробок, мы увидали, что самый маленький воробушек лежит мертвый, а лапки его запутались в хлопчатую бумагу. Мы его выкинули и вынули всю хлопчатую бумагу, чтобы другой в ней не запутался, и
положили в коробок травы и моху. Но к вечеру еще два воробья растопырили свои перышки и раскрыли рты, закрыли глаза и тоже померли.
Положили: убиенных похоронив, заложить
на месте битвы монумент, а самый
день, в который она происходила, почтить наименованием «слепорода» и в воспоминание об нем учредить ежегодное празднество с свистопляскою.
На другой
день, проснувшись рано, стали отыскивать"языка". Делали все это серьезно, не моргнув. Привели какого-то еврея и хотели сначала повесить его, но потом вспомнили, что он совсем не для того требовался, и простили. Еврей,
положив руку под стегно, [Стегно́ — бедро.] свидетельствовал, что надо идти сначала
на слободу Навозную, а потом кружить по полю до тех пор, пока не явится урочище, называемое Дунькиным вра́гом. Оттуда же, миновав три повёртки, идти куда глаза глядят.
Два
дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись
на третий
день, долго осматривал он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была как карман старого скряги, из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то
клада, что было ему одному страшно в лесу… Но за какую цену, как достался он, этого никаким образом не мог понять.
— Очень хорошо, — сказал председатель, очевидно довольный достигнутыми результатами. — Так расскажите, как было
дело, — сказал он, облокачиваясь
на спинку и
кладя обе руки
на стол. — Расскажите всё, как было. Вы можете чистосердечным признанием облегчить свое положение.
«Милая Наташа, не могу уехать под тяжелым впечатлением вчерашнего разговора с Игнатьем Никифоровичем…» начал он. «Что же дальше? Просить простить за то, чтò я вчера сказал? Но я сказал то, что думал. И он подумает, что я отрекаюсь. И потом это его вмешательство в мои
дела… Нет, не могу», и, почувствовав поднявшуюся опять в нем ненависть к этому чуждому, самоуверенному, непонимающему его человеку, Нехлюдов
положил неконченное письмо в карман и, расплатившись, вышел
на улицу и поехал догонять партию.
— Послушайте, cousin… — начала она и остановилась
на минуту, затрудняясь, по-видимому, продолжать, —
положим, если б… enfin si c’etait vrai [словом, если б это была правда (фр.).] — это быть не может, — скороговоркой, будто в скобках, прибавила она, — но что… вам… за
дело после того, как…
Райский сбросил было долой гору наложенных одна
на другую мягких подушек и взял с дивана одну жесткую, потом прогнал Егорку, посланного бабушкой
раздевать его. Но бабушка переделала опять по-своему: велела
положить на свое место подушки и воротила Егора в спальню Райского.
А она, отворотясь от этого сухого взгляда, обойдет сзади стула и вдруг нагнется к нему и близко взглянет ему в лицо,
положит на плечо руки или нежно щипнет его за ухо — и вдруг остановится
на месте, оцепенеет, смотрит в сторону глубоко-задумчиво, или в землю, точно перемогает себя, или — может быть — вспоминает лучшие
дни, Райского-юношу, потом вздохнет, очнется — и опять к нему…
— Да, читал и аккомпанировал мне
на скрипке: он был странен, иногда задумается и молчит полчаса, так что вздрогнет, когда я назову его по имени, смотрит
на меня очень странно… как иногда вы смотрите, или сядет так близко, что испугает меня. Но мне не было… досадно
на него… Я привыкла к этим странностям; он раз
положил свою руку
на мою: мне было очень неловко. Но он не замечал сам, что делает, — и я не отняла руки. Даже однажды… когда он не пришел
на музыку,
на другой
день я встретила его очень холодно…
К вечеру второго
дня нашли Веру, сидящую
на полу, в углу большой залы, полуодетую. Борис и жена священника, приехавшая в тот
день, почти силой увели ее оттуда и
положили в постель.
Все, бывало, дергают за уши Васюкова: «Пошел прочь, дурак, дубина!» — только и слышит он. Лишь Райский глядит
на него с умилением, потому только, что Васюков, ни к чему не внимательный, сонный, вялый, даже у всеми любимого русского учителя не выучивший никогда ни одного урока, — каждый
день после обеда брал свою скрипку и,
положив на нее подбородок, водил смычком, забывая школу, учителей, щелчки.
— Ну, не приду! — сказал он и,
положив подбородок
на руки, стал смотреть
на нее. Она оставалась несколько времени без
дела, потом вынула из стола портфель, сняла с шеи маленький ключик и отперла, приготовляясь писать.
Аванзал — большая комната с огромным столом посредине,
на котором в известные
дни ставились баллотировочные ящики, и каждый входящий в эти
дни член клуба, раньше чем пройти в следующие комнаты, обязан был
положить в ящики шары, сопровождаемый дежурным старшиной.
Когда весь табак перетрется со смесью, его вспрыскивать оставшимся одним золотником розового масла и перемешивать руками. Затем насыпать в бутылки; насыпав в бутылки табак, закубрить его пробкой и завязать пузырем, поставить их
на печь
дней на пять или
на шесть, а
на ночь в печку ставить,
класть их надо в лежачем положении. И табак готов».
Вмиг разменяет, сочтет
на глазах гостя, тот
положит в карман, и
делу конец.
Например, игра в наперсток состоит в том, чтобы угадать, под каким из трех наперстков лежит хлебный шарик, который шулер
на глазах у всех
кладет под наперсток, а
на самом
деле приклеивает к ногтю — и под наперстком ничего нет…
Я
полагал провести в фанзе Иолайза 2
дня, но теперь это место мне стало противным. Мы решили уйти подальше и где-нибудь в лесу остановиться
на дневку.
На самом
деле, выгода больше: возьмем в пример квартиру; если б эти комнаты отдавать в наем углами, тут жило бы: в 17 комнатах с 2 окнами по 3 и по 4 человека, — всего,
положим, 55 человек; в 2 комнатах с 3 окнами по б человек и в 2 с 4 окнами по 9 человек, 12 и 18, всего 30 человек, и 55 в маленьких комнатах, — в целой квартире 85 человек; каждый платил бы по З р. 50 к. в месяц, это значит 42 р. в год; итак, мелкие хозяева, промышляющие отдачею углов внаймы, берут за такое помещение — 42 руб,
на 85, — 3 570 руб.
—
На вопрос, который не был предложен? Но разве я так мало знаю вас, чтобы мне нужно было думать три
дня? — Катерина Васильевна остановилась,
положила руку
на шею Бьюмонту, нагнула его голову к себе и поцеловала его в лоб.